Сообщения без ответов | Активные темы

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Начать новую тему  Ответить на тему 
 Страница 4 из 4 [ Сообщений: 37 ] 
На страницу: Пред.  1, 2, 3, 4
АвторСообщение
Re: Рассказы
СообщениеДобавлено: 08 окт 2014, 00:23 
Не в сети
Аватара пользователя

Сны и реальность

Рассказ

Елена Живова



– Заходи и располагайся, – молоденькая медсестра махнула рукой в сторону кресла, стоящего в центре небольшого кабинета.

Олеся, худенькая девушка с длинной, ниже пояса, косой, самая первая из шести стоящих в очереди на аборт женщин, вошла в кабинет и вздрогнула, увидев набор металлических инструментов, аккуратно лежащих на столике.

Ей, студентке медицинской академии, было так страшно, как не было страшно еще никогда. К тому же гнетущее чувство, будто она задумала что-то ужасное, не покидало ее с того самого момента, когда она решила прервать беременность.

Несколько дней назад

– Ты сама еще ребенок, а паренек твой совсем на мужика не похож – слишком несерьезный. И образование, сама понимаешь, надо получить. Да вообще, у нас сейчас и так проблем полно: дом надо достраивать, к тому же машина у матери плохо работает, пора менять на новую. О чем тут говорить! Только аборт, – уверенно сказал отец, снимая очки.

Одевать их было совершенно незачем: вторая полоска на тесте была такой же яркой, как и первая.

– Только аборт, – согласно кивнула Олеся, теребя в руках свою любимицу – маленькую собачонку по имени Белка, которая сегодня почему-то была не в настроении.

И тут же внутри нее всё оборвалось. Ледяной огонь, о существовании которого она не подозревала, начал жечь ее изнутри.

С того момента прошло три дня. Олеся сдала анализы, сделала УЗИ и была готова к операции – оказывается, срок уже двенадцать недель, и медлить нельзя. Сомнений, оставлять беременность или нет, не было, но Олеся, всегда спокойная и невозмутимая, стала нервной и раздражительной – непонятно откуда взявшееся чувство вины угнетало ее даже во сне.

Вчера

– А что мне делать? Замуж еще рано. Институт бросать? Но я только первый курс закончила, – сказала Олеся самой себе, пожав плечами.

Вернее, ей показалось, что она разговаривает сама с собой – на самом деле она разговаривала с собственной совестью, чей голос перестала слышать уже давно.

Олеся, кажется, не желала осознавать, как раз за разом, день за днем, месяц за месяцем, год за годом она заглушала голос своей совести, пока не перестала слышать его совсем, но теперь этот голос, будто бы внезапно воскресший, из последних сил тщетно пытался докричаться до нее.

Девушка уже не помнила ничего – например, того, что произошло одним жарким июльским днем, когда ей исполнилось пять лет. В тот день она посадила в маленькую прозрачную коробочку, которую сама сделала из пластмассового конструктора, двух красных жуков с черными лапками.

Тринадцать лет назад



Девочка долго разглядывала насекомых, безуспешно пытающихся найти выход из своей раскаленной солнцем тюрьмы, а потом легла на раскладушку, стоящую возле тазика, в котором плавал желтый пластмассовый утенок, и задремала.

– Ты поступаешь плохо, – вдруг услышала она легкий, словно шелест ветра, голос и увидела прямо перед собой Ангела с огромными крыльями.

Олеся нахмурилась:

– Они мои! Я сама их поймала! Что хочу, то и делаю!

– Выпусти их. Им очень жарко, – слова Ангела были настолько тихими, что она их не услышала, а, скорее, почувствовала.

Олеся, надув и без того круглые щеки, посмотрела на Ангела. Она не видела ангелов уже два года – с тех пор, как была в гостях у маминой мамы, бабушки Лизы, и маминой сестры тети Оли и ходила в маленькую белую церковь, стоящую на пригорке.

В тот день девочка ощутила счастье и умиротворение и рассказала папе о парящих у алтаря ангелах. Но отец долго смеялся – так громко и так долго, что Олеся испугалась и заплакала. Потом он начал что-то грубо отвечать бабушке, которая вступились за внучку. С тех пор в гости к бабе Лизе девочку больше не привозили никогда. Олеся общалась с бабушкой и тетей лишь по телефону, а виделись они очень редко, раз или два в год, когда баба Лиза и тетя Оля приезжали к ним погостить на два-три дня.

– Папа говорит, что ангелов не бывает, – наморщив нос, сказала Олеся.

– Ты же меня видишь. Значит, бывают, – Ангел, казалось, ничуть не обиделся.

– И Бога тоже нет. Его придумали глупые бабушки, – махнула рукой Олеся.

– Зачем ты обманываешь саму себя? Ты же знаешь, что Он есть, – Ангел выглядел очень расстроенным.

– Папа говорил, что сильные люди добиваются всего сами.

– А вот скажи, что ты можешь без папы и без мамы? – неожиданно спросил Ангел.

– Я всё могу! – гордо ответила Олеся.

– Начнем с того, что своим появлением на свет ты обязана маме и папе. Без их заботы ты бы не научилась ходить и говорить. Папа зарабатывает деньги, вы с мамой покупаете в магазинах продукты и одежду, мама готовит еду. Правильно? Следовательно, без папы и мамы ты не можешь ничего. Все люди ничего не могут без Бога, потому что человек сотворен Богом. И тебя, и папу, и маму сотворил Бог. Человек не может появиться без Бога и жить без Бога – всё, что имеет каждый из людей, он имеет благодаря Богу, – сказал Ангел.

Олесе показалось, что голос Ангела стал громче, и она крикнула:

– А я могу всё сама! Могу хлеб маслом намазать! И этих жуков я сама поймала! И домик для них сама сделала! И никто мне не помогал, даже папа!

– И жуков тоже создал Бог. Они не твои. Они – Божие творение. И Бог не хочет, чтобы ты их мучила. Они ведь мучаются. Посмотри: им жарко! Хочешь быть сильной? Будь действительно сильной, победи то плохое, что есть в тебе, – сотвори милость, выпусти жуков. Еще немного, и будет поздно – они погибнут. Смотри, оба жука почти задохнулись, их усики едва шевелятся, – попросил Ангел.

– Когда захочу, тогда и выпущу, – упрямо ответила Олеся.

Она отвернулась от Ангела и вдруг поняла, что уже давно не спит.

Ей было скучно одной в глубине большого сада. Родители с друзьями сидели на тенистой веранде, курили и громко смеялись, отмечая День рождения девочки. Но идти к ним не хотелось. Она повернулась было к Ангелу, но он уже улетел. А может, его и вовсе не было, как говорил папа?

Олеся посмотрела на жуков и строго сказала им, погрозив пальчиком:

– Если будете вести себя тихо, утром выпущу!

Она потрясла коробку, где лежали сцепившиеся лапками насекомые, которые уже едва шевелились:

– Ничего, потерпите! Мне тоже жарко!

Потом она взяла ведерко и накрыла им коробку с жуками:

– А теперь наступила ночь. Спите.

Вскоре девочку позвала мама, и она совсем забыла про жуков. Вспомнила Олеся о них только к вечеру, когда солнце уже склонялось к закату.

– А вот и утро наступило! – весело сказала девочка, поднимая ведерко.

Она открыла коробку и крикнула:

– Бегите! Кто первый добежит до куста, получит приз – смородину!

Но жуки никуда не торопились. Один упал на бок, неестественно вытянув лапки, другой неподвижно лежал на спине. Олеся пощекотала их травинкой, но насекомые не шевелились. Тогда она стала подталкивать их ведерком, но и это ни к чему не привело.

Олеся, рассердившись, схватила совок и начала толкать их. Вдруг она вскрикнула, заметив, что случайно отсекла одному из насекомых половину туловища. Тут же девочка поняла, что случилось что-то страшное, непоправимое – то, от чего предостерегал ее Ангел, и горько заплакала.

Олеся аккуратно положила жуков в совок и понесла папе. Ее папа был врачом, и он должен был обязательно вылечить этих жуков!

Когда отец услышал просьбу дочери, он оглушительно расхохотался:

– Их уже не вылечить! Они умерли.

– Но ты же доктор! Ты можешь всех вылечить! Вылечи моих жучков, – плакала девочка.

– Прости, но трупы я лечить не берусь, – сказал папа, и гости почему-то стали смеяться.

Тетя Наташа, бывшая папина однокурсница, встала из-за стола и взяла девочку на руки:

– Пойдем искать новых жуков.

– Я хочу играть с этими, – не унималась Олеся.

Наталья взяла совок из рук девочки и выбросила жуков в густые заросли малины, растущей вдоль забора:

– Забудь о них. Они уже непригодны для игры. Давай найдем что-то другое. Вот, смотри, божья коровка! Какая красивая, красненькая, кругленькая, в черный горошек – смотри, по расцветке она такая же, как те жуки! Ну, где твоя коробочка?

– Сейчас принесу, – обрадовалась Олеся.

Через несколько минут божья коровка, спрятав под себя лапки, лежала на дне прозрачной коробки.

– Божья коровочка стала моя! Божья коровочка стала моя! – пела девочка.

Сны и реальность

Олеся подошла к креслу и легла, поправив под собой сорочку. Она старалась быть спокойной, но щемящее чувство тоски и какой-то неизведанной доныне тревоги не покидало ее. Она закрыла глаза и снова вспомнила сон, который видела не только сегодня, но и вчера. И позавчера…

В самом первом сне она бесцельно бродила по какой-то мрачной необитаемой планете, где было одиноко и страшно. Вдруг из-за горизонта кто-то начал медленно приближаться к ней. Олеся обрадовалась и побежала навстречу своему, как ей показалось, спасителю, но после долгого изнурительного пути перед ней предстало чудовище. Жуткое существо с огромной, как у акулы, пастью, было облачено в аляповатый, в багрово-черных ромбах, клоунский костюм. Весь следующий день Олеся вспоминала этот жуткий сон, а вчера, под утро, ей снова приснилась необитаемая планета и чудовищный клоун с глазами, показавшимися ей смутно знакомыми. Оскалив пасть, жуткое существо, монотонно звеня бубенцами на безобразном бордовом колпаке, погналось за ней, ловко перепрыгивая через небольшие холмики. Олеся, освещаемая мертвенно-лиловым цветом, спотыкаясь, бежала непонятно куда, пока не проснулась. Утром ей было так плохо, что у нее впервые в жизни поднялось давление. А сегодняшней ночью сон был еще более ужасным: страшный клоун, поймав Олесю, прильнул к ее животу, и девушке показалось, что он высасывает ее плоть изнутри.

Проснувшись в холодном поту, Олеся, рыдая, побежала к отцу и начала было рассказывать ему о своих повторяющихся снах, но он, не став ничего слушать, положил палец на запястье дочери. Через несколько секунд брови его поползли вверх, и он потянулся за тонометром. Измерив давление дочери, он покачал головой и сказал:

– Да что с тобой? Снова давление подскочило, и пульс как после километровой пробежки! Если в течение двух часов не придешь в норму, операцию придется переносить! А это недопустимо – сроки уже поджимают, – покачал головой отец, доставая таблетки из аптечки.

– Нет, не надо переносить! Пожалуйста, сделаем сегодня! Поскорее бы уже закончился этот кошмар! – Олеся зажмурилась, сжала ладони в кулаки и приложила их к вискам.

Она чуть не плакала.

– Ладно, посмотрим. Прими таблетку и беги в душ, через двадцать минут выходим. Возьми с собой тонометр, каждые полчаса будешь измерять давление и отзваниваться мне.

– О`кей, – сказала девушка и зарылась лицом в маленькую пушистую Белку.

Пять минут до необратимого

– Добрый день! Как самочувствие?

Олеся, услышав знакомый мягкий голос, открыла глаза:

– Здравствуйте, Наталья Михайловна!

– Что с тобой такое? Ты вся трясешься! Папа сказал, что у тебя второй день давление поднимается. Успокойся и ни в чем себя не вини. С кем не бывает! Всему свое время. Не ты первая и не ты последняя, – доктор потрепала Олесю по густой челке.

– Я и не виню. Просто мне почему-то страшно, – прошептала Олеся внезапно охрипшим голосом.

– Не бойся, девочка. Сделаем всё аккуратно и быстро. Ну, готова? – лицо Натальи Михайловны внезапно стало серьезным.

–Да.

– Отлично! Считай до десяти.

Олеся вздохнула и повернула голову налево. Она взглянула на анестезиолога, который смотрел на нее с ободряющей улыбкой, и, почувствовав, как в ее руку впилась игла, прошептала:

– Один, два…

Реальный сон



– Три! – весело засмеялась Олеся, зажав между указательным и средним пальцем рук крошечный, круглый, как горошина, пальчик на ноге сынишки.

Она лежала на спине в своей комнате, на кровати, а малыш уютно, как в колыбельке, разместился на ее животе. Повернув голову налево, она любовалась отражением своего сына в дверце зеркального шкафа:

– Четыре! Пять! – Олеся, смеясь, целовала пальчики на ножке малыша, а он, засунув кулачок в рот, трогательно и неумело улыбался невинной и одновременно совершенно счастливой улыбкой – такой, как умеют улыбаться только самые маленькие дети.

– Тебе двенадцать недель и один день – уже такой большой, а ведь еще совсем недавно ты помещался в моем животе – вот ведь чудо! – сказала сыну Олеся.

Неожиданно малыш стал то сжиматься в комок, то изворачиваться и кричать так неистово, что она испугалась. Олеся хотела назвать сына по имени, но внезапно вспомнила, что не знает, как зовут ее собственного ребенка.

Вдруг какая-то сила словно парализовала ее, и она увидела в зеркале шкафа Наталью Михайловну, одетую в жуткий клоунский костюм с черными ромбами.

Олеся, вскрикнув, хотела прижать сына к себе, но ее руки не двигались. Она могла только лежать, повернув голову налево, и смотреть на дверцы зеркального шкафа, в которых отражалось происходящее.

Наталья Михайловна подошла к Олесе и, сосредоточенно придерживая лежащего на ее животе сына, неторопливо отсекла ему сначала ножку – ту самую, на которой Олеся считала пальчики. Раскрыв в неописуемом ужасе глаза, Олеся смотрела, как мальчику отрезают ручку, которую малыш только что держал во рту, а потом неистовый и надрывный плач сына затих – Наталья Михайловна, сдавив головку ребенка, оторвала ее от тельца.

Чудовищно-нелепый клоунский костюм был забрызган кровью. С помощью острого инструмента Наталья Михайловна убрала останки детского тельца, соскребла кровь с живота Олеси, отложила инструмент и, выпрямив спину, сняла с лица маску:

– Готово!

Под маской вместо знакомой улыбки Олеся увидела акулью пасть.

Реальность

– Давление падает! – крикнул анестезиолог.

Сидящий в своем удобном черном кожаном кресле двумя этажами выше известный в городе хирург Топольский Валерий Павлович, отец Олеси, не знал, что его единственная дочь умирает. Умирает по-настоящему, так же, как только что умер его нерожденный внук.

Два дня спустя. В храме Рождества Христова



– Умерла молодая девушка, моя племянница. Завтра похороны. Что нужно сделать? – спросила Ольга, держа под руку свою сестру, мать Олеси, которая, отрешенно покачиваясь, смотрела невидящим взглядом на кусочек неба, видневшийся из-за занавески.

Старушка в белом платочке, сидящая за свечным ящиком, сочувственно кивнула:

– Отпевание. Вы планируете отпевать ее в церкви или на кладбище?

Ольга задумалась. Несмотря на то, что их покойная мать регулярно посещала храм и пыталась приобщить дочерей к Богу, сестры хоть и считали себя православными, в церковь ходили едва ли раз-два в год и чтением Библии себя не утруждали.

– Скажите, пожалуйста, как будет лучше?

– Она была крещена? – спросила старушка, доставая журнал.

Мать и отец девушки молчали.

Ольга взяла сестру за плечи и спросила у нее:

– Вы крестили Олесю?

– Н-нет, – выдавила из себя женщина, с укором глядя на мужа.

– К сожалению, в этом случае ни отпевание, ни церковное поминовение невозможно, – покачала головой старушка.

– Как, неужели ничего нельзя сделать? Мы оплатим, сколько бы это ни стоило! – быстро проговорила Ольга, поддерживая согнувшуюся в рыданиях сестру.

– Простите, но некрещеных людей не отпевают никогда,– сочувственно, но твердо ответила старушка, убирая журнал в ящик.

– Старая. Ничего не понимает, – шепнул отец девушки на ухо жене и обратился к старушке:

– Мы можем как-то решить этот вопрос со священником?

– Сейчас я позову батюшку, – кивнула старушка, и, поправив платок, скрылась в глубине храма.

Через несколько минут появился молодой священник. Он приветливо поздоровался с родителями Олеси и попытался объяснить им, что они требуют невозможного:

– То, что можно было сделать при жизни вашей дочери, вы не сделали, а теперь хотите каким-то чудесным образом помочь ей и себе сейчас, когда несчастье уже совершилось.

– Но что-то ведь мы можем для нее сделать? – спросила Ольга срывающимся голосом.

– Как она умерла?

– Она… на операционном столе, – ответила Ольга.

– Почему же вы не крестили ее, тем более что она была тяжело больна? – удивился батюшка.

– Она была совершенно здорова! – воскликнул Валерий Павлович.

Священник удивленно посмотрел на него и перевел взгляд на мать девушки. Откашлявшись, женщина проговорила хриплым, срывающимся голосом:

– Олеся умерла во время аборта – сразу после того, как процедура была закончена. Мы не знали, что у дочери могут возникнуть проблемы с сердцем, не думали, что самый лучший наркоз может дать такую реакцию! Муж даже не предполагал – на УЗИ сердца ее не отвел и даже ЭКГ не сделал!

Последние слова женщины утонули в рыданиях.

Отец девушки с потемневшим лицом стоял рядом и молчал.

– Поймите, дело не в том, что ей не сделали ЭКГ. Во время аборта можно умереть, будучи совершенно здоровой, от чего угодно, например от кровотечения. И, простите, я вообще не понимаю, для чего вы пришли в храм, – развел руками священник.

– Где ваш Бог? Где Он? Почему Он допустил смерть юной девушки, у которой впереди была вся жизнь? – отец Олеси, еще недавно беззаботный, веселый и циничный мужчина, посмотрел на священника заплывшими от слез глазами.

Священник зажал в ладони крест, висящий на его груди, и горько вздохнул. Он не знал, о чем говорить с убитыми горем родителями, которые не понимают или, точнее, не хотят понимать того, что аборт – это тяжкий грех. Институт, карьера, замужество – все житейские дела можно отложить, если речь идет о человеческой жизни.

– Хотите милости Божией, а сами были милостивы? Вы не думали о Боге, когда сообща принимали решение об убийстве ребенка, у которого тоже впереди была вся жизнь?– тихо спросил батюшка, глядя в глаза Валерию Павловичу.

Мужчина подавленно молчал.

– Вы когда в последний раз были в храме? – спросил батюшка, с грустью глядя на несчастного отца.

– Когда? Да никогда! Меня крестили, когда я родился, и всё. Что мне в вашем храме делать?

– Если вы всю жизнь прожили без Бога, то почему требуете что-то от Него сейчас? Как вы вообще можете требовать что-либо от Бога, если сами никогда не благодарили Его за то, что Он даровал вам? – возмутился отец Александр.

– А что Он даровал? Я всего в жизни сам добился, – крикнул Валерий Павлович и достал было трясущимися руками сигареты из кармана брюк, но, посмотрев на висящие над свечным ящиком иконы, тут же убрал помятую пачку обратно.

– Вы сейчас, как никогда, должны осознавать свою беспомощность, ведь ваша дочь умерла, и, что страшно, умерла некрещеной. Если вы полагаете, что вы и только вы хозяин своей судьбы, то от чего, как вы думаете, случилась эта трагедия? Почему в радостях люди не помнят о Господе, не благодарят Бога за бесконечное долготерпение, за милости и щедроты, а в своих бедах начинают обвинять Его? – в сердцах воскликнул священник.

– Вы говорите о милости Бога, а ведь Он допускает войны и убийства! – презрительно махнул рукой отец девушки. – Где же Его милость, когда умирают невинные?

– Кто начинает войны, кто воюет? Разве Бог? Нет. Люди, причем по своей собственной воле. Так же и убийства – например ваша воля, воля вашей жены и воля вашей дочери совершилась, когда вы втроем решили, что невинного ребенка, которого она носила под сердцем, надо убить. Разве в этой ситуации Бог виноват? Бог сотворил людей не марионетками – Он дал им свободную волю, и то, как ею воспользоваться, каждый решает сам. Кому-то нравится быть рабом греха, а кто-то старается исполнять волю Божию и заповеди Его, стремясь всем сердцем к Тому, Кто положил жизнь Свою за человечество, погрязшее во всех мыслимых и немыслимых грехах, – возразил отец Александр.

– Но если всё так, как вы говорите, то почему, к примеру, моя коллега и давняя подруга нашей семьи, тоже врач, которая делает женщинам аборты уже почти 20 лет, шесть дней в неделю по пять-восемь операций в день, до сих пор жива, прекрасно себя чувствует, мало того – живет в материальном достатке? Где же в этом случае та Божественная справедливость, о которой вы говорите? Почему эта справедливость настигла нас, а не ее? – с вызовом спросил батюшку Валерий Павлович.

– По-разному бывает, – священник с грустью взглянул на присевшую на низенькую табуретку и уткнувшую лицо в колени мать девушки, – про некоторых закоренелых грешников Бог знает, что они еще могут покаяться, и ждет их обращения, но дерзну предположить, что та женщина настолько погрязла в грехах, что, видимо, уже не в состоянии раскаяться. Жизнь ее проста, в ней нет борьбы, нет никаких раздумий, мыслей и сомнений, никаких душевных метаний – она мертва уже сейчас, при жизни. Если человеку, у которого есть хоть малейшая надежда на покаяние, Бог посылает – как епитимью за его грехи – скорби, болезни и невзгоды, то ваша знакомая получает при жизни одни только блага, но после смерти ее душа пойдет прямиком в ад. Так же, как и душа вашей дочери, – увы, ничем утешить вас и вашу супругу я не могу. Ведь ваша дочь не крещена. Не научив ее вере и не покрестив ее, вы с женой лишили собственную дочь надежды на жизнь Вечную. Страшно, но это так, – ответил священник.

Его душа разрывалась от боли, глядя на безутешных родителей, но не сказать им этого он не мог. Помолчав минуту, батюшка, перебирая четки, висевшие на его запястье, спросил:

– Некрещеная… А в Бога она верила?

– Не знаю. Может, и верила, – пожал плечами отец девушки.

– «Без веры угодить Богу невозможно; ибо надобно, чтобы приходящий к Богу веровал, что Он есть и ищущим Его воздает» (Евр. 11: 6). Так говорит слово Божие.

– Но даже если и не веровала, то сразу в ад? За что? Ведь это моя сестра с мужем не научили свою дочь верить в Бога, да и к аборту ее склонили они. Они! А Олеся – что же, прямо сразу в ад? – выкрикнула Ольга, сжимая руку сестры.

Мать девушки, вздрогнув, подняла глаза на священника.

– Прямо сразу в ад. Ибо «кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет» (Мк. 16: 16).

– Но ведь она была хорошим человеком. Вещи свои отдавала подруге, бедной девушке из многодетной семьи, и вообще жила по совести, – сказала Ольга, вытирая покрасневшие от слез глаза.

– По совести, говорите? Ну что же, если так, то действительно не было бы на ней греха. Но возможно ли это: жить по совести и не чтить при этом своего Творца, не желать познать Его, благодарить Его, славословить Его? Те, кто считает, что могут оправдаться, живя по совести, без Бога, осудятся собственной же совестью. Ибо «когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствует совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую, в день, когда, по благовествованию моему, Бог будет судить тайные [дела] человеков через Иисуса Христа» (Рим. 2: 14–16). То есть когда ваша дочь делала добро, как и всякий человек – и верующий и неверующий, и крещеный и некрещеный (потому что Господь есть «Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир» – Ин. 1: 9), она получала одобрение собственной совести – совесть ее говорила о тех делах, что они хороши, или праведны. То есть оправдывала их.

Священник посмотрел на мать Олеси, которая отрешенно сидела на полу, склонив голову, и продолжил:

– Но могло ли, как вы думаете, это одобрение последовать, когда она решилась на аборт? Неужели вы думаете, что ее совесть одобряла этот поступок? Совесть наверняка обвиняла ее, показывая, что замысел о прерывании беременности злой и неугодный Творцу! Ведь даже если человек бессовестный, то есть его совесть молчит, это не потому, что ее нет, а потому, что в какой-то момент человек, слыша голос собственной совести, просто растоптал ее, не стерпев обличения зла, которое он так возлюбил!

Валерий Павлович отвернулся к окну и раздраженно пожал плечами.

– Если бы не было этой борьбы, этого внутреннего диалога человека со своей совестью, который порой происходит почти что незаметно для нас, а порой очень ярко и мучительно, то человек мог бы рассчитывать на какое-то Божественное снисхождение к грехам, сделанным по неведению. Но наступит день, о котором говорит апостол, когда Бог будет судить тайные дела человеков, и тогда все наши диалоги с собственной совестью станут явными! И хотя сейчас многие утверждают, что живут по совести, но это только от того, что их тайные дела невидимы. Найдется ли тот, кто сможет сказать это честно, перед Богом: «Я всегда поступал по совести»? – подняв брови, спросил отец Александр.

Отец Олеси пригладил редкие волосы на своей макушке, повернулся и, посмотрев священнику в глаза, скептически поджал губы:

– Не верю я в ад. Как не верю и в то, что есть вообще смысл в крещении и других обрядах, но моя жена хотела заказать отпевание. Можно это как-то осуществить – для ее спокойствия?

– В крещении человек умирает для греха и рождается для святости. Сказано, что «если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие» (Ин. 3: 5). Мы все, начиная от Адама, согрешили перед Богом, и все без исключения зачинаемся и умираем в грехах, в плену у сатаны, и никто, кроме Христа, не может избавить нас от этого. Для нашего спасения, для того, чтобы вырвать нас из пасти диавола, Господь Иисус Христос, вечный Сын вечного Бога Отца, пришел на землю, воплотился, восприняв смертную, поврежденную человеческую природу, но без самого греха, добровольно принял страдания на Кресте, умер и воскрес в третий день. И блаженны, кто уверовал в это и крестился, ибо их беззакония прощены и грехи очищены, – сказал батюшка.

– И что же делать? Нам придется ехать в другой храм? – обреченно спросил Валерий Павлович, выключая надрывающийся от бесконечных звонков мобильный телефон.

– Зачем? Ни в одном православном храме ее отпевать не станут. Во-первых, самое главное, как я уже сказал несколько раз, ваша дочь некрещеная. И умерла она во время убийства своего ребенка, на которое, как я понял, она дала явное и недвусмысленное согласие. Она настолько сильно не хотела становиться матерью, что решила умертвить своего ребенка, причем рискуя собственной жизнью. Ваша дочь была совершеннолетняя, вменяемая и знала, подписывая соответствующий документ, в котором черным по белому написано, что в результате этой операции возможна смерть не только ребенка, но и матери. И я никак не могу понять, зачем вы пришли сюда сейчас, если никогда не водили дочь в храм, чтобы ввести ее в благодатное общение с Богом? – с недоумением спросил священник.

Мать Олеси, с серым, словно пергамент, лицом, подняла голову и посмотрела на мужа.

– Поймите, вы не пожелали помочь ни ей, ни себе сделать правильный выбор, а теперь хотите, чтобы Бог и мы, священнослужители, совершили насилие над ее свободной волей и «затащили» душу вашей дочери в Рай. Но насильно в Рай не попадают – туда приходят только добровольно.

Отец Александр отрицательно покачал головой на предложение матушки пойти к трапезе и продолжил:

– Бог дал каждому из нас бесценный дар – свободную волю. И Он никогда не вторгается в нее, принимая свободный выбор каждого из нас. Этот выбор человек делает в течение всей жизни, и то, с каким итогом он оказывается в момент смерти, не является случайностью, но является отчетом за выбор всей жизни человека. Понимаете?

– И что, я не смогу за свою единственную дочь даже подать записочку? – прошептала мать Олеси. В ее глазах сквозило непередаваемое отчаяние.

Отец Александр, тяжело вздохнув, ответил:

– Если вы в дальнейшем когда-либо обманным путем попытаетесь заказать отпевание в другом храме или будете подавать записки об упокоении в алтарь, то хочу вас предупредить, что никакого утешения ни вы, ни тем более она не получите. Потому что Божественная Любовь, изливающаяся на всех людей через молитвы Церкви, станет огнем опаляющим для тех, кто не принял эту Любовь при жизни.

– Но почему? Ведь Бог, как вы утверждаете, милостив, – удивилась Ольга.

– Всё очень просто. Приведу пример. Бывает так, что один человек сделал другому что-то плохое и вместо того, чтобы попросить прощения и примириться, начинает ненавидеть того, кого он обидел. Но если после этого обиженный им человек окажет своему обидчику какую-то милость или проявит любовь, то обидчик возненавидит его еще больше, поскольку то плохое, за которое обидчик не раскаялся, будет жечь его изнутри. Иными словами, собственная ненависть обидчика будет пожирать его. Поэтому православные не мстят – они знают, что Господь воздает каждому по делам его. Если человек не принял Любви Бога при жизни, то после смерти Любовь Божия станет обжигать его душу, от чего мучения несчастного будут становиться еще сильнее. Если он умер во вражде с Богом, если оскорблял Создателя и пытался уйти от Него: заглушал голос совести, не ходил в храм, – то желание уйти от Бога при жизни никуда не исчезает после смерти человека.

Ольга, с интересом слушавшая священника, спросила:

– Почему?

– Потому что после смерти невозможна принципиальная перемена образа мыслей, человек окончательно утверждается в своем выборе, – тяжело вздохнул священник и добавил: – Вне тела покаяние души уже невозможно. Что скажет душа на Страшном суде в свое оправдание? То, что в кругу ее общения не было тех людей, которые привели бы ее к Богу? Но это ложь – каждый сам выбирает себе круг общения! Безбожные люди добровольно объединяются друг с другом, пытаясь уйти от Бога. Разве не так? – спросил отец Александр, глядя на Ольгу.

Ольга посмотрела на супругов и опустила ресницы.

– Человек не хотел быть с Богом – оставьте его в покое. Подумайте лучше о себе, ведь больше вам ничего не остается. Ради чего вы жили? – спросил батюшка у отца Олеси.

– Ради… работы, ради семьи, – ответил Валерий Павлович, глядя на яркую полоску света, выбивающуюся из-под закрытой двери трапезной.

– У вас умерла дочь. Сможет ли ваша работа компенсировать вам ее? Сомневаюсь. А семья – это ведь не только дети, но и внуки. Для чего-то вы пережили и свою дочь, и своего неродившегося внука. Может быть, для того, чтобы раскаяться и примириться наконец с Богом? Подумайте о себе. Чему вы научили свою дочь, если ее постигла такая участь, и для чего Бог дает вам возможность жить дальше? – спросил священник у отца Олеси и, не увидев в его глазах ответа, повернулся к матери девушки и переспросил:

– А вы? Как вы думаете, чему вы научили свою дочь, если ее постигла такая участь, и для чего Бог дает вам возможность жить дальше?

«Чему вы научили свою дочь, если ее постигла такая участь, и для чего Бог дает вам возможность жить дальше?» – эти слова зазвучали набатом в сердце Олесиной матери, словно разрывая его на куски.

Крестовоздвиженский женский монастырь. Одиннадцать лет спустя

Такой счастливой монахиню Серафиму никто из сестер не видел никогда: ни разу за десять лет, пока она находилась в монастыре, на лице ее не было и тени улыбки, а сегодня, после Литургии, она шла и улыбалась во весь рот, подставляя лицо под яркие лучи весеннего солнца.

Сестры едва слышно шептались – они не понимали, в чем дело.

Лишь духовник монастыря, отец Пимен, и старенькая игуменья Сергия знали, что этой ночью, первой ночью после Пасхи, Серафиме приснилась дочь. Не кричащая, горящая и окровавленная, как обычно, а успокоенная и, кажется, даже умиротворенная, она сидела в холодной безжизненной пещере с низкими сводами, расположенной на самом краю бездонной огненной пропасти, из которой доносились нечеловеческие стоны, где не было ни покоя, ни надежды, а только вечные мучения тех, кто добровольно избрал для себя эту участь.


 
Re: Рассказы
СообщениеДобавлено: 16 янв 2015, 11:58 
Не в сети
Аватара пользователя

Инфузория

Автор: Вячеслав Брейэр


Облака жили-были в небе, а Федя на земле, и он их не замечал. Не по причине зрения, но малого ума, с которым родился. Однако, что было не дано уму, далось мускулам, кулакам и росту. А, если учесть Федин взгляд из-под узенького лба в морщинках, – то вот вам и разбойник с большой дороги. Глянешь на него и подумаешь: самое место ему в тюрьме, и больше нигде в этом мире.

Так что наконец-то он в тюрьму угодил. Там он впервые увидел искусство: пейзаж на журнальном вкладыше.

А до этого события он с суровым видом, от которого народ жался к обочинам тротуара, бродил по станице и ночью крал из курятников яйца. На рожон не лез. Пока хозяева услышат шум в курятнике, прибегут, а его уже нет, и куриного урожая тоже.

Но один пьяный дед подсмотрел его в курятнике; встав у двери, дед бесстрашно и крайне бестактно изъяснился на простонаречии. Огромный вор испугался, стукнул того кулаком по лбу и убежал. Его поймали и приговорили к расстрелу.

– За что это? – басом удивился Федя. – Я его только кулаком.

– А кулак больше дедовой головы, – пояснил судья. – Убийца несчастный!

И вот Федя в одиночной камере увидел искусство. Когда тюремщики втолкнули его в камеру, то он упал лицом как раз на журнальный вкладыш на полу.

Федя покосил глаза и увидел, что его лицо лежит на берегу. А у берега течет синь-река, не глубока – не широка, а за рекой – берег другой. Там горы далекие, вершины высокие, лугами цветущие, высоко зовущие. А на ближнем берегу росла трава, и на ней лежало Федино недоразвитое лицо, прежде не знавшее живописи и облаков. Он потянулся рукой в реку, и та потекла вокруг руки, а Федя удивился, что как просто бывает искупать руку в синей реке. И теперь его ладонь, как остров из загорелого жилистого камня посреди воды.

Тут какая-то букашка поползла по берегу, а затем и через реку, запросто, будто по суше. Она переползла воду и скрылась за горами в дырочку под унитазом. Дырочка была еще меньше букашки, и та потрепыхалась, протискиваясь. Федя спокойно наблюдал её трепыхания.

Встав утром с серой кровати, он опять увидел ее. Теперь она ползала по стенке и, заметив человека, замерла. Феде стало интересно, живая ли она. И он ее тронул. Букашка испугалась, хотела вылезти, но стенка была слишком гладкой. Тогда он очень осторожно взял её кончиками широких пальцев и положил на пол у дырочки. Она опять притворилась неживой, и он нарочно отошел. Тогда она ожила и скрылась в дырочку.

– Инфузория... – басом подумал Федя. Он помнил из школы про какую-то козявку, и теперь решил, что, наверное, это она.

Реку с берегами и остальным миром он приклеил над серой кроватью, рядом с иконкой. Перед иконкой полагалось каяться каждому смертнику, но Федя ничего этого не понимал. Он подолгу стоял и смотрел на реку. День смотрел, два смотрел, иногда водя по ней пальцем, купая его в реке. И он тогда подумал: что же это такое ценное, если накрепко приклеено рядом с синей рекой?

А на третий день в окошко под потолком так ярко засветило солнце, что оно попало и на пейзаж, и на иконку. И он вгляделся в ясные глаза, а они со скорбью и любовью следили за ним; в какой бы угол он ни отходил, они смотрели как раз на него – со скорбью и любовью. Федя знал, что на иконке Спаситель, но кого и как Он спасал, не знал Федя.

Однажды он подошёл к Спасителю близко и напрямую спросил в ясные очи:

– Ты взаправду меня любишь?

А Спаситель только смотрел и не говорил, но Федя еще не помнил такого случая, чтобы кто-нибудь и когда-нибудь на него, Федю, смотрел так внимательно и уважительно, что дыхание дрогнуло в груди.

Потом пришел низкорослый батюшка с портфелем, исповедать и причастить, если можно. Скромно войдя, он перекрестился на Образ над кроватью. А Федя его как увидел – замер.

– Это ты? – спросил Федя.

– Я, – улыбнулся священник. А был он лицом очень похож на Образ, и Федя подумал, что это Спаситель пришёл.

И тогда все ему рассказал узник с малым лбом и огромными кулаками. И как родители его отдали в детдом, а вместо родительских лиц он помнит несколько фраз из области сквернословия. Потому сам он никогда такое не произносил и очень не любил слышать от других, что те фразы и родители для него – одно и то же противное зло. И что плохо ему было в детдоме, потому что товарищи Федю не любили, а только боялись его кулаков, хотя он не дрался, поглядывая исподлобья. И при нём они не выражались теми фразами. А воспитатели не боялись выражаться, и его часто били за взгляд исподлобья, и сломали ему руку вот в этом месте, где шрам с уродливой шишкой.

Однажды сестра-хозяйка заругалась очень неприлично, а он на нее сурово посмотрел. Тогда она сказала, что не ему ее учить.

– Ты же дебил. А я – кристально чистая женщина, – сказала она.

После детдома его устроили грузчиком в магазин. И он был бы очень рад физической работе, если б не всё та же простонародная ругань. Он морщил маленький лоб и говорил басом:

– Зачем это?

И сотрудники умолкали, боясь больших кулаков.

Но как-то он задержался с ящиком пивных бутылок, и заведующая на него заматерилась. Он вдруг взял ее скулу одной рукой и так сдавил, что заведующая взвизгнула.

Вызвали милицию, милиция передала его санитарам, и те его отвезли. В больнице он вел себя тихо, воткнув себе беруши в уши. И его начали водить в цех по сборке картонных коробочек. Тогда Федя толкнул санитара и сбежал. Искать его не пытались, потому что в больнице на каждые две койки по три человека. Да и хлеба на этих больных не напасешься.

И рассказал еще Федя, как шлялся по миру, беря, что где плохо лежит: майку с веревки на балконе первого этажа, пирожное в магазине, яйца в курятниках. И как он, не помнивший своей улыбки, ничего не понимает, за какие такие грехи он родился, и за что его теперь хотят убить...

– Простите их! – неожиданно вскрикнул священник, пав перед Федей на колени. – Всех, кто вас обидел!

В скрипучую стальную дверь ворвался охранник с палкой, услыхав возглас: думал, что Федя батюшку прибил. Увидел, ничего не понял и опять закрыл дверь, подглядывая в смотровое оконце. Огромный узник, стоя над маленьким священником, наморщил лоб, соображая.

– Ты чего так?

– Ты всех прощаешь?

– Ладно... Да чего ты так?

Федя могучими руками с нежностью поднял батюшку, так что тот повис, не доставая ногами пола, – и посадил на кровать.

– А я думал, ты побольше меня, – признался Федя и сравнил с Образом: – А в остальном, как на твоем портрете: борода, усы и – ОЧИ...

Священник стал объяснять, как умел, что на Образе – не он вовсе, а Всемогущий Боже.

– А ОЧИ..? – вопрошал малоумный узник, показывая пальцем на глаза священника. – Как не ты, когда я тебя сразу узнал?

– Прости нас, Господи, прости нас... – пробормотал маленький священник, отпустил Феде все грехи и причастил. Затем достал из портфеля кулечек теплых пирожков с яблоками и дал Феде. А, уходя, привстав на цыпочки, крепко обнял нагнувшегося к нему узника и трижды поцеловал в щеки, так что теперь удивился не один тюремщик, а сразу несколько заглянувших в дверь.

А Федя остался с огромной улыбкой в душе и на устах. Он подолгу стоял перед иконкой, – а потом вдруг да и приложился губами к спасительной щеке. И тишина вошла в узника, так что беруш теперь было не надо.

А священник из тюрьмы пошел по судебным инстанциям. Но ему твердо отвечали:

– Ну и что, что он по медицинским показаниям неподсуден? А сколько бед он натворит, если его не расстрелять?

– Ведь не натворит! – напрасно убеждал маленький священник.

Но он все ходил и писал прошения, а ему все то же отвечали. А еще он у себя дома лепил пирожки с яблоками, жарил их в шипящем масле, обжигаясь брызгами, и, пока горяченькие, укладывал в кулек.

Букашка приходила в гости, ползая у ног. Федя постучался в стальную дверь.

– Чего? – рявкнул надзиратель.

– Ты это... не знаешь, чем ее кормить?

– Чего? – надзиратель глянул в дверное оконце.

– Вот эта инфузория – она что ест?

Надзиратель с палкой вошел, проскрипев дверью.

– Не наступи! Чем бы ее угостить?

Надзиратель разглядел козявку на полу, захохотал и ушел, громыхнув дверью. Потом все тюремщики, вплоть до врача и начальника тюрьмы, заглядывали через дверное оконце и хохотали.

Однако на следующее утро один пожилой охранник зашел в камеру и сказал:

– Ну-ка, какая она?

Федя постучал ногтем о дырочку. Букашка вылезла и забралась Феде на ладонь.

– Ух ты, ручная, – улыбнулся пожилой. – Правда, что ли, инфузория?

– Она...

Пожилой вынул из кармана фляжку с молоком:

– Редко какая тварь не пьет молока.

Охранник налил на полу несколько капель. Букашка ткнулась в молоко и стала пить. Охранник и Федя склонились над ней, прислушиваясь, как она тихо хлебает. Другие охранники зашли, спросили:

– Вы что?

– Даже инфузории пьют молоко, – сказал пожилой охранник, покровительственно глядя на крохотное, беззащитное создание, и улыбался очень хорошо: почти как Федя.

Охранники во главе с пожилым стали приходить в камеру ежедневно – на завтрак, обед и ужин. Даже жильцам других камер за хорошее поведение позволяли заглянуть. Федя с пожилым кормили букашку молоком, и все, затаив дыхание, слушали, как она тихо хлебает.

– Надо же, – рассуждали охранники и зэки. – Такая кроха, а тоже – питается.

После отбоя Федя брал инфузорию на подушку. Иногда среди ночи она заползала ему на лоб или в ухо.

– Тебе приснился плохой сон? – шептал ей Федя. – Не бойся, я тебя в обиду не дам...

Однажды ночью она стала едва слышно для человеческого уха – кашлять и чихать.

– Э-эй! – позвал Федя пожилого охранника.

Пожилой убедился, что волнения не напрасны. Он привел тюремного врача.

Тот выслушал ее через фонендоскоп и заявил:

– Простыла. Вот порошок, добавлять в молоко.

– Безобразие! – воскликнул охранник. – Почему в камере такая холодина?

– Обычная, – ответил Федя.

Пожилой охранник осторожно, чтоб той было чем дышать, укрыл букашку носовым платком со своими инициалами.

– Много лет назад – совсем недавно, – когда я пошел в тюрьму на мою первую вахту, мне этот платок жена вышила, – сказал охранник. – Поправится наша инфузория, куда она денется.

На нее Федя дышал, согревая. Приходил батюшка с пирожками и улыбался, глядя на инфузорию, на Федю и охранников.

– Ты это... – очень попросил Федя. – Чтобы было доброе чудо...

И она выздоровела.

Молоком теперь ее кормило все заведение, включая начальника тюрьмы.

– Самая малая букашка – творение Божие, достойное уважения, любви и заботы! – сделал открытие начальник. – Так что тут такое дело, Федя, что завтра по расписанию твоя очередь на расстрел...

Федя даже растерялся. И батюшка. И зэки с охранниками.

Всю ночь батюшка на коленях в свете лампады молился на Лик у реки, и послушному Феде так велел. И Федя окончательно простил всех людей, которые его обидели, включая родителей. А инфузория мирно спала на его стриженной голове, потому что ничего не понимала в жизни.

Утром солнышко осветило Лик и реку с берегами да горами. И специально для Феди из соседнего района приехал маленький старик с большим пистолетом.

– Я пятый год без выходных и отпуска! – пожаловался он, входя в скрипучую дверь. – Представляете? Я у них один на весь край! Молодежь работать не хочет, ей бы занятие почище, а зарплату побольше. Обидно, некому опыт передать. Вот сейчас немного поработаю – и в следующий район на старом “газике”. И никаких мне премий, почти на голом энтузиазме!

– Простите, что вот из-за меня... – пробормотал Федя.

– Ладно. Ты молодец, что крупного сложения, не промажу. Ну, парень, где тут у вас темный подвал?

Священник и Федя крепко обнялись. Федя поцеловал солнечный Лик на стене в щеку и окунул ладонь в синюю реку. Затем священника в щёку поцеловал. Затем снял с головы инфузорию и, велев ей, чтоб слушалась батюшку, передал ему на попечение.

– Ничего не бойся! – горячо шептал священник, держа Федю за руку. – Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся...

– Да я не боюсь...

На ступенях вниз он не отставал от узника, держа за руку.

– Не положено, – намекнул старик.

– Блаженны кроткие!.. – надрывно от горя и радости воскликнул священник. – Блаженны чистые сердцем!..

– Все, – строго сказал старик, и священник остался у последней двери по эту сторону.

А по другую сторону привязали Федю к столбу и завязали глаза.

Вдруг по Фединой груди под рубахой, на самом сердце – защекотала инфузория. Она еще в камере перебежала из батюшкиного кармана на Федю.

– Дядя, погоди стрелять! – крикнул Федя. – Пошла вон, глупая! Погоди, дядя, забери ее!..

Но палач не понял, что там кричит Федя, а понял бы – не остановился б. И попала пуля сначала в букашку, а затем в сердце.

Говорят, у стен есть уши. Вся тюрьма узнала, каковы были прощальные Федины слова в этом мире и последняя, странная на самый первый взгляд, его забота. И сложили о нем народную тюремную песню.

А священник пошел по адресам, которые дал Федя, чтобы всем обидчикам, включая родителей, передать Федино прощение.

И там, куда батюшка приходил, происходили сердечные вздохи и прочие добрые чудеса.

P.S. Автор напоминает уважаемому читателю, что в реальной России действует мораторий на смертную казнь, а значит, история с пистолетом есть вымысел.



Источник: http://orthodox-magazine.ru/numbers/at597


 
Re: Рассказы
СообщениеДобавлено: 15 мар 2015, 14:52 
Не в сети
Аватара пользователя

Над бело-розовым морем


Автор: Священник Алексий Лисняк



Дед спозаранку взобрался на крышу сарая. Высоко сидит, выше цветущих яблонь. Он стар и лыс. В кармане его штормовки маленькие гвозди с большими шляпками. Он достаёт их по пять, зажимает поджатыми губами, держит. Сидит на развёрнутом листе рубероида и снизу смахивает на древнего патриция — волосы на висках всклокочены и торчат лавровым венком над мудрой покойной лысиной. Один такой, похожий, в венке, висит в кабинете истории. Патриций напевает себе под нос, мычит песенку «На Волге широкой, на стрелке далёкой…», берёт двумя пальцами гвоздик, прижимает рубероид ребром ладони к крыше. В другой руке молоток. Тюк-тюк-тюк — три удара и гвоздь по шляпку входит в кровлю. Дед разворачивает, продвигает чёрный рулон, сидя перемещается за ним по крутому скату. Тюк-тюк-тюк — и переползает дальше. Ловко у него получается! Внук раскрыл под крышей рот, глядит.

— Что, Борька, в школу? — с гвоздями в губах у деда получается «Фто, Бойка, ф фкоу?»

— Ага…

— Неофота?

— Неохота.

В школу и правда неохота. Но Борька знает, что осталось учиться всего три недельки и терпит. Ещё три недельки и к соседке — бабке Скоковой — привезут на лето Олега, а к Манучихе — Андрюху. Олег придурошный и курит, а Андрюха делает из велосипедных спиц пугачи и умеет ловить на банку карасей. Компания что надо. И у обоих раскладные велики.

— Дед!

— Фто?

— А можно мне тоже на крышу, помогать?

— Я ефё не законфю к твоеу пыиходу. Пыидёф и заазь.

…Нет, «неохота» это не то слово. Такого слова, каким в мае неохота в школу, в четвёртом классе ещё не знают. Борька плетётся с портфелем, а по садам бушует бело-розовое яблоневое море. Шкрябает кедами засохшую колдобинами землю, а по деревне орут петухи. В палисаднике напротив магазина бело-розово — клубится черешня, и под ней уже завелись юные тюльпаны. Гуси пробуют молоденький спорыш, трясут клювами, довольны.

На крыше магазина — коты… В кармане у Борьки рогатка и шпонки. Борька озирается и целит в кота. В наглого, рыжего, который на серого орёт. Долго целит, не дышит, чтоб руки не ходили. Ещё мгновение и проволочное правосудие припечёт рыжего под самый хвост. Но нежданно Борьку схватили за ухо. Он взвизгнул, шпонка засвистела в белый свет, а испуганные коты схоронились.

— Ах ты паразит! — новый школьный военрук — старик в майорской форме — ухватил цепко, не вырваться, — Вот, кто в магазине окна бьёт! Ну всё, попался, брат, — военрук вырвал у Борьки оружие и отправил в карман своих брюк с лампасами.

Борька захлюпал:

— Я не по окнам, я кота хотел…

— Кота? Чем это тебе бедный кот насолил?

— Он не насолил… он рыжий, он обижает… орёт на серого…

Седой майор смягчился, немного попустил свою крабовую хватку:

— Так ты что же… получается, заступался за слабого?

— Угу…

— Ну… — военрук будто немного растерялся, — Ну, не знаю. Хорошо б тебя, благородный рыцарь, отвести к родителям, чтоб высекли…

— У меня одна мамка, она в городе живёт.

— А ты?

— А я у дедушки с бабушкой. Они меня не секут.

Старый майор озадачился. Как быть? Налицо хулиганство. Но хулиганство вызвано благородным порывом. Надо бы озорника поучить, но…

Военрук усомнился, на всякий пожарный:

— А ты точно, не по окнам? — глупый вопрос, — Ладно, а кто твой дед?

Борька назвал дедову фамилию.

— А, это… рядом с Манучихой-то? Ну… — майор выпустил благородное ухо, оправил свой китель. Велел передать деду привет и легонько подтолкнул пацана в сторону школы.

Весь учебный день Борька проходил героем! Подумать: пострадал от врага, перенёс пытку — ухо так и горит, светит алым. Враг коварно подкрался, вырвал оружие, но не подорвал боевого духа: геройские руки в карманах, нос выше макушки, пионерский галстук вылез на пиджак — и ладно! Главное ведь всё равно не это. Главное — впереди. И оно — главное — скоро зазвенит жаворонками, затеребит на реке поплавки, загрохочет Андрюхиными пугачами и сведёт скулы земляничной оскоминой. А ещё будет покос — возможно, позволят править конными граблями. Возможно, дед подарит наконец свой ржавый мопед — он давно обещал, ещё зимой. И будут надеты на сучок и зажарены на костре пескари, и плечи обгорят, а потом облезут. И над всем этим будет густо плавать нестерпимый донник…

Весна… Великое беспокойство процветает под небесами, ширится, растёт…

…Борька возвращается домой, суетливо идёт, с подскоком. А где и вовсе вприпрыжку. На изумрудной лужайке выткнули свои любопытные мордочки жёлтые одуванчики. Пробивается у свалки горлупа, сочная должна быть нынче. Солнце играет, звенит… Всё звучит, всё вокруг — сплошная мелодия! Даже своя калитка и та поёт по-весеннему.

Дед, как и обещал, по сию пору светит лысиной с высокой крыши сарая. Оттуда, слышно, напевает сквозь зажатые губами гвозди: «…гудка-аби коо-то вовёт фаоход…» Борька переоделся, и к нему на подмогу. Ухватил по пути на грядке молодого щавеля, набил рот, скривился. Карабкается по лестнице, жуёт, морщится.

Рубероид под солнцем размяк, тянется. Борька прорвал дыру на самом верху ската и дед заставил его самостоятельно заделать прореху. И так и этак вертит Борька молоток, и так ухватит гвоздь и этак — всё ерунда получается. Дед посмеивается:

— Что, мастер, помочь?

— Угу. — Борька проводит под носом чёрным от рубероида пальцем и превращается в гусара.

Дед переползает по скату к нему. Тюк-тюк-тюк — готово. Борька смущённо ковыряет ногтем гвоздь. Дед ухватывает гусара за нос:

— Мастер-колесник… старой бабушке ровесник. Эх ты…

Борька шмыгает носом. Хочется поскорее забыть свою неловкость, и он заговаривает о другом:

— Дед, тебе военрук привет передаёт.

— Ну… и ты ему передавай.

— Он что, твой друг?

— Да как тебе сказать… Бежали вместе.

Борька уставился на деда:

— Бежали? Куда?

Дед как будто вдруг изменился, посерьёзнел, призадумался. Сел на коньке, сложил облизанные гвозди обратно в карман, уставился поверх цветущего сада куда-то, будто что-то хочет там разглядеть, что-то… давно бывшее. Но как будто это бывшее там вдалеке за горизонтом, на западе, всё ещё живёт? Казалось, он наблюдает там кого-то… Не глядя на Борьку кому-то невидимому кивает подбородком, не сводит с запада пронзительного взгляда:

— Куда бежали-то? Домой бежали. А куда ещё бегут… Меня почти сразу взяли, сразу, в сорок первом. Под Курском. Мы тогда отступали, не оглядывались. Я лейтенанта в штаб отвёз, возвращаюсь один. Из леса выехал, а они уже на опушке, штук десять. Главное, туда ехал, здесь ещё наши стояли, а обратно, вот… «Рус, здавайс!» Не помню, как с мотоцикла слез. Помню только, что куда-то вели, в спину всё время толкали… Помню, рожи у них довольные, сытые…

Дед поперхнулся.

Его глаза будто приклеились к западу. Казалось, он что-то там видит. Лицо патриция, то дрогнет полуулыбкой, то по нему пробегут еле заметные судороги. То, кажется, что он к чему-то прислушивается, пытается что-то разобрать и не может, не дослышит, и его лицо поигрывает не то досадой, не то злостью…

— Дед, а бежали-то…

— А? А, бежали… Бежали-то уже после, в сорок пятом, в марте. Я под самой Веной, в деревне, на хозяина работал. Нас таких много было, у каждого в деревне прислуга и работники из наших, пленных. Когда наши к Австрии подошли, эти нас всех собрали, со всего округа, вывезли на полянку. Помню, шофёр, что нас вёз, гражданский. А какой расстреливал, тот, как положено, в полевой форме, правда без погон. Однорукий, старый. Сам уже на ладан дышит. Выстроил нас: «Руссиш швайн! Тринкин шнапс унд шпилен балалайка!» … Как он одной рукой затвор передёргивал, я не заметил. Главное, тогда ещё подумал: «Как же этот хрен будет одной рукой взводить?» Думал ведь про это, а не заметил. Помню уже, как сейчас вижу, держит этот однорукий автомат, упёр в рёбра, целит по нашей шеренге на уровне сердца и медленно-медленно ведёт. Я выстрелов не слышу, только вижу, как автомат подпрыгивает, гильзы отлетают и с правого края наши тощие начинают валиться. Вот до меня ещё семь человек, вот — шесть, вот уже четыре… Готовлюсь, скоро моя очередь. Вот уже сосед мой дёрнулся, упал. А я думаю, как так, выстрелов не слышно, а они валятся… Тут меня в руку толкануло, дёрнуло повыше локтя, развернуло, я и скопытился…

Дед опять поперхнулся.

…Лёгкий южный ветерок прилетел, погнал волну по розоватому яблоневому морю. Волна покатилась, добежала до сарая и разбилась об угол, пониже кровли.

— Дед, а бежали-то?

— А, это уж после. Я, тогда упал, думал что помер. Которые рядом, те — кто сразу затих, кто хрипит, кто скрючился. Немец прошёлся вдоль нас и к шофёру в кабину — прыг, даже борт не закрыли — я-то щурюсь, вижу — и укатили. А я себе думаю: «Если борт не закрыли, значит ещё за кем-то поехали». И точно. Время прошло: которые рядом — коченеют. Тут эти двое, привозят ещё полный кузов таких же тощих. Так же выстроили и так же бесшумно… Один мне на голову свалился, придавил. Кровь из него глаз мне залила, а другим-то в щёлочку я вижу: фрицы борт защёлкнули. Значит на сегодня у них всё. Укатили. Который меня придавил… слышу, сердце сверху мою голову в песок вколачивает: тук-тук, тук-тук. Когда стемнело, я его с себя спихнул, он застонал, глаза приоткрыл. Я его растормошил и поползли к лесу. У него лёгкое оказалось прострелено. Нам с ним всего-то по одной пуле и досталось. Дня два ползли, за лесом нас австрияки подобрали, спрятали в сарае. Мы у них с неделю отлежались и…

Борька раньше видел у деда шрам, повыше локтя. Думал, это от прививки... А это, оказывается, вон от какой прививки. Если прикинуть, до сердца сантиметра четыре не дотянул, промазал однорукий.

— Вот. Бежали… Ползли больше… Ну, а когда до своих доползли, нас опять в сарай, под замок. С неделю всего продержали. Его, этого, раз на допрос вызывали. Меня даже и не допрашивали… Он потом, после войны в Вене дослуживал, в армии остался, а я за Пермью. Недолго, правда, три годка дали… дослуживал… Теперь вот он в отставке, зачем-то у нас в деревне хату купил, приветы передаёт. Ну и ты ему от меня привет снеси. Скажи, дед, мол, в гости зовёт… Чего уж теперь-то… Другой-то раз, лет через семь-восемь, крышу тебе самому уже перекрывать, без меня…

Дед замолчал. Всё так же глядел на запад, но казалось, что те, кого он там наблюдал, уже разошлись и стали ему невидимы — лицо патриция перестало тем, вдалеке, сочувствовать, успокоилось. Взгляд с запада начал понемногу приближаться к пахнущей гудроном крыше.

— Н-да… Что-то мы с тобой, брат… это, отвлеклись. А? — дед достал пяток гвоздей, зажал их меж губами:

— Ступай в хату, скажи бабушке, пусть обед собирает, пора вроде.

Борька спустился до половины лестницы и спрыгнул. Когда приземлился, что-то твёрдое вдруг подкатило к горлу изнутри, начало душить. Борька понял, что он вот-вот разревётся и в хату не пошёл — встал под стрехой переждать. Это твёрдое было похоже на обиду, но не обида — это точно. Обиду-то кто не знает? А этому, которое в горле, названия Борька пока ещё не знал. Твёрдое вот-вот вырвется наружу… И мысли… Откуда они взялись! Дед… Лет семь-восемь… А как же потом?.. А ведь если б однорукий фриц тогда постарался, то и Борьки б теперь не было! Выходит, убил бы однорукий с дедом вместе и Борьку тоже, ещё тогда. И каникулы теперь никому б уже не светили. Но это — ладно, ерунда, мелочи. Главное — ведь сперва-то, выходит, мамку Борькину убил бы!.. Гадина…

Грудь разрывается, сердце стучит в мозги, кулаки сами сжимаются…

Пацан закусил губу, но понял, что так рёв не удержать и залепил рот обеими ладонями, шумно задышал носом…

…Сад кругом гудит пчёлами. Густо-густо, липко гудит и приторно благоухает. Чернеет за штакетником перепаханный огород — пора картошку сажать, все уж посадили. Борька давится, дышит носом, сопит. Пережидает.

А с крыши опять мирно сыплется «тюк-тюк-тюк» и катится, беспечно катится, тихонько, задумчиво над бело-розовым морем:

На Во-олге широкой, на стре-елке далёкой
Гудка-ами кого-то зовёт пароход
Под го-ородом Горьким, где я-асные зорьки
В рабочем посёлке подруга живёт…

В рабочем посёлке подруга живёт…


 
Re: Рассказы
СообщениеДобавлено: 23 апр 2015, 20:15 
Не в сети
Аватара пользователя

Радуница

Автор: Василий Никифоров-Волгин


Изображение


Есть такие дни в году, когда на время воскресают мёртвые. К таким дням принадлежит и Радуница. Она всегда во вторник на второй неделе по Пасхе. В Радуницу живые ходят на кладбище христосоваться с погребёнными. В этот день грех думать о смерти, ибо все мы воскреснем. Накануне или рано утром в церквах служат заупокойную утреню. Она не огорчает, а радует. Всё время поют «Христос Воскресе» и вместо «надгробного рыдания» раздаётся пасхальное «Аще и во гроб снизшел еси Безсмертне».

Заупокойную литургию называют «обрадованной». В церковь приносят на поминальный стол пасхальные яйца, куличи и кутью. Все это по окончании панихиды уносится на кладбище, рассыпается по могильным холмикам для розговен усопших. Радуница — Пасха мёртвых!

Хорошее слово «Радуница». Так и видишь его в образе красного яйца, лежащего в зелёных стебельках овса, в корзинке из ивовых прутьев.

И до чего это чудесны наши русские слова! Если долго вслушиваться в них и повторять раздельно и со смыслом одно только слово, и уже всё видишь и слышишь, что заключено в нём. Как будто бы и короткое оно, но попробуй, вслушайся... Вот, например, слово «ручеёк». Если повторять его часто-часто и вслух, то сразу и услышишь: ручеёк журчит между камешками!

Или другое слово — зной». Зачнёшь долго тянуть букву «з», то так и зазвенит этот зной наподобие тех мух, которых только и слышишь в полуденную ржаную пору.

Произнёс я слово — «вьюга», и в ушах так и завыло это зимнее, лесное: ввв-и-ю...

Сказал как-то при мне своим басом дворник Давыд — гром, и я сразу услышал громовой раскат за лесною синью.

В день Радуницы много перебрал всяких слов и подумал с восторженным, впервые охватившим меня чувством: «Хорошо быть русским!»

Мы пошли на кладбище. Каждая травинка, каждый распустившийся листок на деревьях и кустах и всё живое вместе с мёртвым было освещено солнцем. Везде служили панихиды. С разных сторон обширного старинного кладбища долетали голоса песнопений:
«Со духи праведных скончавшихся».
«Воскресение День просветимся, людие».
«Смертию смерть поправ...»
«Вечная память...»

На многих могилках совершались «поминки». Пили водку и закусывали пирогами.

Говорили о покойниках как о живых людях, ушедших на новые жительные места.

Останавливаясь у родных могил, трижды крестились и произносили:

— Христос Воскресе!

Хоть и говорили кругом о смертном, но это не пугало.

— Жизнь бесконечная... Все мы воскреснем... Все встретимся... — доносились до меня слова священника, утешавшего после панихиды богатую купчиху Задонскую, недавно похоронившую единственного сына.

Между могил с визгом бегали ребята, играя в палочку-воровочку. На них шикали и внушали «нехорошо», а они задумаются немножко и опять за своё.

Батюшка Знаменской церкви отец Константин, проходя с кадилом мимо ребят, улыбнулся и сказал своему дьякону:

— Ишь они, бессмертники!..
— Да шумят уж очень... Нехорошо это... на кладбище...
— Пусть шумят... — опять сказал батюшка, — смерти празднуем умерщвление!..

На ступеньках усыпальницы, похожей на часовню, сидел сухощавый и как бы щетинистый старик и говорил сердитым голосом, без передышек и заминок, окружавшим его людям:

— Поминальные дни суть: третины, девятины, сорочины, полугодины, годины, родительские субботы и вселенские панихиды...
— Это мы знаем, — сказал кто-то из толпы.
— Знать-то вы знаете, а что к чему относится, мало кто ведает. Почему по смерти человека три дня бывает поминовение его? Не знаете. Потому — чтобы дать душе умершего облегчение в скорби, кою она чувствует по разлучении с телом.

В течение двух дней душа вместе с Ангелами ходит по земле, по родным местам, около родных и близких своих и бывает подобна птице, неимущей гнезда себе, а на третий возносится к Богу.

— А в девятый? — спросила баба.
— В этот день Ангелы показывают душе различные обители святых и красоту рая. И душа люто страждет, что не восхотела она на земле добрыми делами уготовить себе жилище праведных...

В это время пьяный мастеровой в зелёной фуражке и с сивой бородою с тоскою спросил старика:

— А как же пьяницы? Какова их планида?
— Пьяницы Царствия Божия не наследуют! — отрезал старик, и он мне сразу не понравился. Всё стало в нём ненавистно, даже усы его, щетинистые и злые. Мне захотелось высунуть язык старику, сказать ему «старый хрен», но в это время заплакал пьяный мастеровой:

— Недостойные мы люди... — всхлипывал он, — мазурики! И за нас-то, мазуриков и сквернавцев, Господь плакал в саду Гефсиманском и на Крест пошёл вместе с разбойниками!..

Мне захотелось подойти к пьяному и сказать ему словами матери: «Слёзы да покаяние двери райские отверзают...»

Старик посмотрел прищуренным вороньим глазом на скорбящего пьяницу, облокотившегося на чей-то деревянный крест, и сказал как пристав:

— Не нарушай общественной тишины! Не мешай людям слушать... греховодник!

...В течение тридцати дней душа водится по разным затворам ада, а засим возносится опять к Богу и получает место до Страшного Суда Божия...

«И почему такие хорошие святые слова старик выговаривает сухим и злым языком? — думал я. — Вот мать моя по-другому скажет, легко, и каждое её слово светиться будет... Выходит, что и слова-то надо произносить умеючи... чтобы они драгоценным камнем стали...»

Мимо меня прошли две старухи. Одна из них, в ковровом платке: поверх салопа, говорила:

— Живёт, матушка, в одной стране... птица... и она так поёт, что, слушая её, от всех болезней можно поправиться... Вот бы послушать!..

Время приближалось к сумеркам, и Радуница затихала. Всё реже и реже слышались голоса песнопений, но как хорошо было слушать их в эти, ещё не угасшие пасхальные сумерки:

— Христос Воскресе из мертвых…


 
Re: Рассказы
СообщениеДобавлено: 03 сен 2015, 15:27 
Не в сети
Аватара пользователя

Витёк

Александр Ткаченко о несвятом святом

Был у меня приятель. Все звали его Витёк, хотя от роду ему в ту пору было уже лет эдак под пятьдесят. Веселый, сильный, умный мужик, отличный плотник. Правда, зашибал иногда – было такое дело. Ну, да и конченым алкашом его назвать было нельзя, а совсем непьющих плотников – поди поищи нынче на Руси! А вот упрямства был, действительно редкостного. Если что-то втемяшил себе в голову – всё! Никакие аргументы и объяснения там уже не действовали. Только так, и никак иначе. Эта дурацкая упёртость у Витька проявлялось буквально во всем. Ну вот, например, он принципиально отвергал любой электроинструмент и плотничал по-старинке – топором, ножовкой, рубанком. Работу, которую без особого труда можно было сделать за пару часов с помощью цепной пилы и электролобзика, Витёк «мучил» вручную полдня. Широкий в кости, жилистый, очень сильный физически, он мог трудиться без передыху очень долго. Подозреваю, что этот отказ от электроинструмента был для него своего рода куражом: очень немногие люди сегодня способны к столь интенсивной физической работе.

Но уж если Витёк уходил в запой, это тоже было явление, далеко выходящее из ряда вон. Как-то раз он пришел ко мне зимой по снегу босой. Просил двадцать рублей на чекушку самогона, и категорически отказывался обуть мои ботинки: « — Ты чё, Саш? Я тебе разве побирушка? У меня своя обувь есть. Просто захотелось вот так — по холодку босиком…» Зная его упрямство, пришлось пойти на хитрость: двадцатку я ему пообещал, но с условием – тут же обуться. Витёк понял, что ситуация безвыходная. Посмотрел на меня с укоризной, пробормотал « — Эх, люди-люди…», и сел натягивать ботинки. Двадцатку тогда пришлось дать, иначе опять ушел бы босым.

В Церковь Витёк ходить любил, отстаивал длинные службы на Рождество и Пасху, но за праздничную трапезу вместе со всеми почему-то стеснялся садиться, уходил сразу после богослужения. Помню его лицо в храме – напряженное, сосредоточенное. Как будто о чем-то очень важном просил он Бога в душе, о чем-то таком, чего никогда не произносил вслух.

Его мама работала у нас в храме. Она и попросила меня после очередного Витькова запоя взять его с собой подсобником на очередную печку. Несколько раз мы ездили вместе с ним на шабашку в Подмосковье. За работой Витёк много рассказывал про свою нескладную жизнь: в юности занимался спортом, и не каким-нибудь, а пятиборьем, ездил на соревнования. С женой не заладилось – развелись. Был пожарным в военизированной части, потом работал ветеринаром… Два раза по контракту вербовался в армию, служил в знаменитом Московском погранотряде на афганской границе. По типажу Витёк очень напоминал лесковского «Очарованного странника» — такой же чистый, добрый и непутевый русский человек, никак не могущий найти применение своей громадной жизненной силе.

И вот однажды в неладное осеннее утро мне позвонил знакомый, и сказал, что Витёк сгорел. Напился пьяный, и уснул, а дом загорелся. Может – сигарета непотушенная, может – проводка…

Как-то совсем погано мне стало от этого известия. Даже не от того, что погиб Витёк, нет, а от нелепой обыденности этой смерти. Человек с автоматом в руках воевал с душманами на границе, человек бросался с брандспойтом в самое пекло на серьезных пожарах, проваливался в горящие постройки, вырывался из огня, проламывая плечом пылающие доски, и остался жив. А тут – помер, словно последний алкаш, угорел на подожженном окурком матрасе…

Нет, для Витька это была неправильная смерть, не так должен был умереть Очарованный странник, и вся душа моя противилась этой страшной новости.

Как потом выяснилось – не зря. Уже на следующий день я узнал подробности Витьковой гибели. Выпивали они вдвоем с приятелем, потом уснули. Ночью Витёк проснулся и увидел, что дом горит. Грамотный борец с огнем, он перво-наперво выбежал на улицу, постучал к соседям, у которых был телефон, и велел вызывать пожарных. А сам метнулся назад, в горящий дом. Ему кричали – ты куда, сгоришь! Он только отмахнулся: — Вы что, там же человек остался! Вбежал в огонь, и назад уже не вышел. Только вот приятеля-то в горящем доме как раз и не было: оказалось, проспался, чудила, и ушел ночью восвояси. Еще до пожара…

Вот так и погиб Витёк – спасая из огня друга, который в это время мирно дрых у себя дома. Возможно, кто-то сочтет такую смерть нелепой. Но для меня Витёк навсегда останется примером отношения к ближнему, о котором Сам Господь сказал: нет больше той любви как если кто положит душу свою за други своя.


 
Re: Рассказы
СообщениеДобавлено: 23 май 2016, 23:33 
Не в сети
Аватара пользователя

Выстраданная радость.


Рассказ Натальи Климовой

Надежда в Бога верила, иначе не обижалась бы на Него. А причин для обиды было достаточно. Жизнь была тяжелой. Сына-подростка растила одна, выбиваясь из сил. И, несмотря на то, что Петя был, в общем-то, послушным ребенком, переходный возраст давал о себе знать. Мальчик стал хуже учиться, мог нагрубить и перестал рассказывать, где и с кем проводит вечера.

Надежда работала дворником и очень уставала, поэтому дома сил на дискуссии с сыном не оставалось. Так и жили. Серо, тоскливо и как-то беспросветно. А куда денешься? На высокооплачиваемую работу не уйти — как дворнику ей дали служебное жилье, и если она лишится этого места, то семья окажется на улице.

Помощи ждать неоткуда. Муж ушел еще пять лет назад. Наверняка, у него теперь «новая» жена и «новые» дети. Родители Надежды умерли, когда она была совсем маленькой. Вот и осталась в этой жизни без опоры. Ну, а Бог... Разве Он любит ее, раз не дал в жизни счастья? Кому-то отмерил любящего супруга и много деток, кому-то — достаток. А ее обделил. По правде сказать, она и вспоминала о Нем редко, чтобы не причинять боль своей душе.

Но наступил Великий пост. В это время даже далекие от Церкви люди как-то духовно преображаются. Чаще заходят в храм поставить свечи, сказав по привычке «слава Богу», начинают задумываться над смыслом этой фразы…

Вот и Надежда разрешила себе думать об Отце. Нет, в храм она, конечно, не пойдет. Там все чужое. Но обратиться к Нему и рассказать обо всем, что накопилось... Это, пожалуй, можно. О таком никому не расскажешь — засмеют. Виданное ли дело — с Богом разговаривать. Но терпеть было уже невозможно. И она, захлебываясь слезами, задавала свои вопросы: «За что Ты так жестоко наказываешь меня?! Ты забрал у меня мужа, Ты допустил его уход! Ты не дал мне хорошей работы — я, приходя домой, падаю без сил!»

Долго еще Надя всхлипывала, но слезы удивительным образом приносили облегчение. Женщина прислушалась к себе — впервые за долгое время на душе было светло. Словно кто-то утешил израненное одиночеством сердце. Даже сил прибавилось. Умывшись, она с необъяснимой радостью принялась готовить ужин для сына.

Петя пришел раньше, чем обычно. Удивленно поглядел на красиво накрытый стол:
— Мы что, ждем гостей?
— Да нет. Просто решила сделать тебе приятно.

После еды Надежда потребовала дневник сына. А там красовались сплошные двойки и замечания учителей... Несладко пришлось Пете. Ему казалось, что еще чуть-чуть — и мать возьмется за старый отцовский ремень, который пылился на антресолях. Но обошлось. Когда Надежда немного успокоилась, ее сын поглядел ясными от счастья глазами и сказал:
— Мама, спасибо, что ты наказываешь меня. Ты так давно не проверяла дневник и не интересовалась моими делами... Я решил, что не нужен тебе.

Надя всплеснула руками:
— Что ты такое говоришь?! Я же лишь для тебя и стараюсь! Просто домой уставшая прихожу, вот и не расспрашивала тебя. Сыночек, я же каждую секунду о тебе думаю, поверь мне!

Петя ушел в свою комнату и решил, что с этого дня будет приходить из школы, делать уроки, а потом помогать маме. И как он мог раньше бесцельно бродить по улицам, когда она надрывалась на работе?.. Ничего! Все еще можно исправить! Главное — он ей нужен.

Надя мыла посуду и улыбалась. Бог дал ей замечательного сына! Дал здоровье работать и крышу над головой. И это только ее вина, что она так одинока. А раз так, значит, можно все изменить…

И еще подумалось: если Он и наказывает, значит, Ему не все равно. Значит, Он участвует в ее судьбе!


 
Re: Рассказы
СообщениеДобавлено: 21 сен 2016, 19:29 
Не в сети
Аватара пользователя

Не знаешь, чему завидуешь.

Елена Кучеренко

С недавних пор у нас появился маленький домик в деревне недалёко от Оптиной пустыни. Приобрели мы его совершенно чудесным образом, и об этом я как-нибудь обязательно расскажу.

Деревню нашу я пока знаю плохо. Решила прогуляться – осмотреть окрестности. И набрела на местное кладбище. Деревенские кладбища я люблю. Если это слово вообще здесь подходит. Они какие-то тихие, мирные. В тени деревьев, в окружении луговых цветов. Поют птицы, стрекочут кузнечики. Невдалеке мычат коровы…

Как будто жизнь продолжается. Вот прямо здесь, на кладбище. И течёт каким-то естественным образом. Уходят старики, рождаются дети – все как должно быть.

Как должно быть… Но ведь бывает и иначе.

В тот день на кладбище я увидела женщину. Она сидела у могилы, которая притаилась в тени рябины, прижимала к себе девочку лет пяти и плакала. Краем глаза я заметила, что на памятнике фотография молодого мужчины.

«Наверное, муж», – подумала я. Вообще на том кладбище много молодых.

«Вот живут люди, любят, рожают детей, строят какие-то планы, – вертелось у меня в голове, – А потом – раз. И в один день всё это заканчивается. И жизнь делится на «до» и «после». Зачем? Почему?»

Я обернулась. Женщина заботливо поправляла цветы на могилке. Они с девочкой собирались уходить.

Шли медленно, тяжело, как будто под гнетом чего-то неподъёмного. А я глядела им вслед и вспоминала другую историю – о счастье, о смерти, о горе, о любви. И о не всегда понятном мне Промысле Божием.

Когда я только пришла в храм, я смотрела на православные семьи, особенно многодетные, любовалась ими и втайне завидовала.

Больше всех мне нравились Игорь с Дашей и их пятеро детей. Тихие, улыбчивые и очень счастливые.
Я не была тогда с ними знакома, но мне всегда хотелось подойти и «погреться» рядом. Есть такие люди. Вроде бы ничего необычного не делают, но от них исходит любовь. Не к кому-то конкретно, а просто «безотносительная» любовь, которая живет у них в сердце. Даже не вспомню, что они делали. Но рядом с ними всем было уютно и хорошо.

Старшие дети у них были уже не маленькие, лет 13-14, но сами Игорь с Дашей вели себя как молодожены – они друг за другом ухаживали. Тихо, неярко, но как-то очень трепетно. Однажды я случайно подглядела, как Игорь сорвал ромашку и протянул Даше. А она расцвела, засветилась вся. Они всегда были внимательны друг к другу. Только Даша поднимает ребёнка на руки, Игорь сразу подхватывает, сам берет, чтобы ей не было тяжело. А она: «Я подержу, ты же устал. Отдохни».

Они никогда не ругались и, казалось, были всем всегда довольны. Глядя на них, я вспоминала слова: «Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за все благодарите».

То, что они всегда радовались – это точно. Не знаю, непрестанно ли молились… Но не просто пребывали на службе, как я. Они стояли перед Богом. И это было заметно.

Мне казалось тогда, что у таких семей просто не может быть не то что бед, но даже проблем. У них всё всегда хорошо. Было, есть и будет. То, что они верующие, воцерковленные люди, добавляло мне этой уверенности. И я хотела быть такой же. А вместо этого стояла на службе беременная первой дочкой, злая и токсикозная. А кругом у меня действительно были одни беды и проблемы.

Кто-то не уступил место, а мне же так плохо – что, не видно?… Кто-то случайно толкнул – непонятно что ли, что я и так еле стою…

Отец Евгений уже полчаса говорит какую-то нудную проповедь. И как назло, про смирение и нероптание. «Был бы ты сам беременным, посмотрела бы я на тебя…»

Муж вчера чашку за собой забыл помыть. Вот Игорь бы точно не забыл. Носки бросил на кресло. И как всегда не понял моих тонких душевных переливов и попросил прекратить истерику…
Потом на исповеди я стояла и ныла батюшке: «Да, грешна. Но никто меня не понимает. Носки… Чашки… А вот Игорь с Дашей… У них все хорошо». «Носки, говоришь, да – это серьезно, – грустно улыбнулся отец Евгений. – Игорь с Дашей… Ты с ними не знакома? Ничего, когда-нибудь познакомишься. Не знаешь, чему завидуешь!»

Прошло время, и я действительно с ними познакомилась.

Для Игоря и Даши это второй брак. Игорь и его первая жена Ирина поженились ещё на втором курсе института и очень любили друг друга.

Иру вообще все любили. Маленькая, тоненькая, смешливая, она всегда была готова всем помочь и была душой компании. Знаете, есть такие люди, которые созданы для жизни. Из которых она бьет ключом…

Потом родился сын Илюшка и казалось, счастью не будет конца. Но вдруг все закончилось. Иру насмерть сбил пьяный водитель, когда она шла за сынишкой в детский сад. Прямо на пешеходном переходе. В тот день у мальчика был день рождения, и дома его ждали подарки, гости и угощение. А вместо праздника к ним пришли горе и смерть. Все разделилось на «до» и «после»… Игорь остался с маленьким сыном на руках. И в какой-то жуткой, непролазной темноте. Не спасало даже то, что он был верующим человеком.

Один раз он едва не покончил с собой – хотел прыгнуть с моста. Но как специально, мимо проходил какой-то старик, – рассказывал Игорь потом. – Наверное, по моему лицу все понял и сказал: «Не делай этого!»

Игорь решил, что будет жить ради сына. И все у них будет хорошо! Но когда вечерами Илюшка – копия Иры, ложась спать, плакал и спрашивал: «Где мама?», – он не выдерживал и пил ночами на кухне водку.

И часто ходил на кладбище. Рыдал и все спрашивал: «Что мне ему отвечать?!»

Даша тоже часто ходила на кладбище. Уставшая девушка с огромными, грустными глазами.
Она приходила сюда к мужу Юре. Иногда приводила с собой их с Юрой детей – мальчишек-двойняшек. И вместе они ухаживали за могилкой.

Простой работяга, Юра при жизни был добряком и весельчаком. Как и Ира у Игоря.
В Дашку Юра влюбился чуть ли не в пятом классе. А она, красавица и зазнайка, не обращала на него никакого внимания.

Пока в семнадцать лет она не заболела гриппом – тяжело, долго, с осложнениями. Тогда-то Даша и разглядела Юрку, который, как рассказали врачи, «таскался в больницу каждый день и все выспрашивал – как она». Единственный из всех ухажёров.

Через год они поженились.

Юра с Даши буквально пылинки сдувал. И то, что у них уже пять лет не было детей, ничуть его не смущало. «Все у нас получится, вот увидишь!» – повторял он с улыбкой. Радостное известие о долгожданной беременности пришло почти одновременно с другим – страшным. У Юрки рак желудка.

Даша до последнего ухаживала за мужем. А он до последнего улыбался, говорил, что все будет хорошо, и гладил её долгожданный живот. Двойняшки Вася и Ваня родились уже без него.

«Странно, даже как-то неестественно, но их новая жизнь, которую они не ждали, началась на том кладбище. Как будто смерть дала свежие, живые ростки».

И для Даши, и для Игоря все тогда закончилось. Они кое-как существовали только ради своих детей.
Странно, даже как-то неестественно, но их новая жизнь, которую они не ждали, началась на том кладбище. Как будто смерть дала свежие, живые ростки.

Именно там познакомились их мальчишки – Илюшка, Вася и Ваня. Дети есть дети. Им везде хочется дружить, играть, жить. И познакомили родителей.

«Папа, это тётя Даша, она угостила меня конфетой», – потянул Илюша к ней Игоря. Домой шли вместе. Делились друг с другом своим горем. А впереди бежали их сыновья. Игорь помог Даше донести сумки, а она пригласила их на чай. И говорили… говорили…

Игорь позвал Дашу в храм. Сам он был прихожанином отца Евгения. А она в Бога верила как многие – «в душе». Так Даша начала воцерковляться. Горячо, истово, хватаясь за соломинку. Теперь они часто встречались на службах. А отец Евгений смотрел на них и как будто что-то знал.

Со временем из дружбы и желания поддержать друг друга, прислониться, чтобы не упасть, согреться, чтобы не заледенеть, возникло нечто большее. Не сразу – нет, конечно. Им ещё многое предстояло пережить. Даша помогла Игорю бросить пить. После смерти Иры у него случались запои.

У него были срывы – страшные. Он мог пропасть на несколько дней. И тогда Даша забирала Илюшу к себе. Раньше это делала мама Игоря, но она умерла. Два раза Даша лежала в неврологической клинике. Первый – ещё давно, после смерти Юры. Второй – после очередного запоя Игоря. Она уже понимала, что любит, и боялась потерять.

Тогда Игорь взял к себе её двойняшек. А потом пришёл в храм к отцу Евгению и, плача, пообещал ему и Богу, что пить больше не будет. Он тоже уже многое понял. Где-то через год отец Евгений их обвенчал. И сейчас у Илюшки и двойняшек Васи и Вани, есть еще две сестренки – Наденька и Полина…

Тогда, на кладбище в нашей деревне под Оптиной, глядя на ту женщину с девочкой, я думала: «Зачем это с ними случилось? Что ждёт их впереди и ждёт ли?» И вспоминала Игоря и Дашу.

Кто бы мог подумать, глядя на них, светлых, окружённых толпой радостных детишек, через что им пришлось пройти. А скольким людям мы завидуем, не догадываясь, как и чем они живут….

Я не знаю, зачем Господь посылает такие страшные испытания. Это известно только Ему. Но теперь я понимаю, почему Игорь и Даша такие счастливые. Потому что счастье зыбко и может закончиться прямо сейчас. И нужно ловить каждую его секунду. Они это знают. Я понимаю, почему рядом с ними хочется согреться. Они спешат дарить тепло человеку, потому что завтра этого человека может не быть. Они это пережили.

Они не раздражаются, как я по мелочам, и не мчатся куда-то в бессмысленной суете. Потому что, пройдя боль, страх и ужас, они познали, что настоящую цену в этой жизни имеют только любовь и вера. И они действительно стоят перед Богом. Потому что как никто знают, что всё в Его руках…

«Носки, чашки, Игорь с Дашей… Не знаешь, чему завидуешь, – говорил мне тогда отец Евгений. И добавлял. – Слава Богу, ты не знала горя. И у тебя есть все для счастья. Так цени! Живи! Люби! Радуйся! Эх, люди-люди…»

https://pravoslavie.fm/articles/ne-znae ... ucherenko/


 
 Страница 4 из 4 [ Сообщений: 37 ] 
На страницу: Пред.  1, 2, 3, 4

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Наши сайты:
SmertiNet.ruСайт SmertiNet.ruAhirat.ruСайт Ahirat.ru
Наши друзья:
БулгаковианаСайт Булгаковиана
© 2012-2021 Смерти нет!
При поддержке phpBB Group и русскоязычного сообщества phpBB

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Time : 0.149s | 18 Queries | GZIP : On